аюб 31

Договор заключил я с моими глазами,
    чтобы они не глядели с вожделением на девушку.

Ведь что за удел человеку от Бога свыше
    и что за наследие от Всемогущего с небес?

Не беда ли суждена грешникам
    и гибель – творящим зло?

Разве Он не видит мои пути
    и не считает каждый мой шаг?

Ходил ли я во лжи,
    и спешили ли ноги мои к обману?

Пусть Аллах меня взвесит на верных весах,
    и тогда Он узнает, что я непорочен!

Если стопы мои от пути уклонялись,
    если сердце моё похотливо следовало за моими глазами,
    и руки мои осквернялись,

то пусть другие съедят то, что я посеял,
    и исторгнется с корнем мой урожай.

Если сердце моё соблазнялось женщиной,
    если я выжидал её у дверей ближнего,

пусть жена моя мелет зерно другому,
    и чужие люди с ней спят.

Ведь это гнусное преступление,
    грех, подлежащий суду.

Ведь это палящий огонь, низводящий до царства смерти;
    он сжёг бы всё моё добро.

Если лишал я слугу или служанку справедливости,
    когда они были в тяжбе со мной,

то, что стал бы я делать,
    когда Аллах восстанет на суд?
Что я сказал бы,
    будучи призван к ответу?

Разве не Тот, Кто создал меня в утробе, создал и их?
    Не один ли Творец во чреве нас сотворил?

Если я бедным отказывал в просьбах
    и печалил глаза вдовы,

если один я съедал свой хлеб,
    с сиротою им не делясь, –

я с юности растил его, как отец,
    и всю жизнь заботился о вдове, –

если я видел гибнувшего нагим
    и нищего без одежды,

и сердце его не благословляло меня,
    за то, что согрел я его шерстью моих овец,

если поднимал я руку на сироту,
    зная, что есть у меня влияние в суде,

то пусть рука моя отпадёт от плеча,
    пусть переломится в суставе.

Я боялся бед от Аллаха
    и, страшась Его величия,
    я не смог бы такого сделать.

Если бы я на золото понадеялся
    и сказал бы сокровищу: «Ты опора моя»,

если бы ликовал, что богатство моё несметно,
    что так много собрала моя рука,

если, глядя на солнце в его сиянии
    или на луну в её сверкающем шествии,

я втайне прельщался сердцем,
    и слал им воздушный поцелуй,

то и эти грехи подлежат суду,
    ведь так я предал бы Бога небесного.

Если рад я был гибели моего врага,
    ликовал, когда он попадал в беду, –

но я не давал согрешить устам,
    не призывал проклятия на его жизнь, –

если в шатре моём говорили:
    «Мы не насытились его угощением!» –

но и странник не ночевал на улице,
    ведь мои двери отворялись ему –

если я скрывал свой грех, как и другие^[a],
    в сердце своём прятал вину,

из-за страха перед толпой,
    из-за боязни перед сородичами, –
    то я бы молчал и сидел взаперти.

(О, если бы кто-нибудь меня выслушал!
    Вот подпись моя под тем, что я сказал.
Пусть Всемогущий ответит теперь;
    пусть мой обвинитель запишет своё обвинение.

О, я носил бы его на плече,
    надевал его, как венец!

Каждый свой шаг я открыл бы Ему,
    и, как князь, приблизился бы к Нему.)

Если взывала против меня земля,
    и рыдали её борозды вместе,

потому что я ел её плод, и не платил за него,
    и душу владельцев её изнурял,

то пусть растёт вместо хлеба тёрн
    и сорные травы взамен ячменя.